Мир книги «Периферийное зрение неба» драматичен и тревожен. То, что в нем происходит, имеет как личное, так и космическое значение. Мы чувствуем, что встретились с действием драмы и даже мистерии, но, на первый взгляд, не сразу понятно, что же происходит в книге — откуда приходит ее драматизм, на чем именно строится мистерия. Само ее название и название первой главы «Отпечатки взглядов» требуют от внимательного читателя некоторой расшифровки. Количество метафор впечатляет. Чувствуется, что за всеми особенностями книги, например, за выверенным набором слов‑лейтмотивов, слов‑символов, стоит определенная задача, стоит некоторое осмысленное или подсознательное действие.
Одним словом, книга, как и всякая настоящая поэзия, а особенно поэзия новейшая, ставит перед читателем загадку и провоцирует его на работу разгадывания.
Что ж, давайте попробуем эту загадку разгадать хотя бы частично, хотя бы с нашей точки зрения читателя, пустившегося в плавание по ее смыслам и внутренним сюжетам.
Открыв книгу, мы встречаем, как было сказано, указание, таящееся в названии первой главы — «Отпечатки взглядов». Что это значит? Какие у взгляда, почти нематериального его действия, могут быть отпечатки? Не отнестись ли нам к этому словосочетанию, как к поэтической вольности, и, оставив его за спиной, проследовать дальше?..
Думаю, это было бы ошибкой.
Вот что пишет, в частности, Вальтер Беньямин об «отпечатках взглядов» и их природе.
«Нет необходимости особо отмечать, насколько Пруст был погружен в проблему ауры. И все же примечательно, что временами он касается этой проблемы применительно к понятиям, включающим в себя теорию ауры: “Некоторые из любящих тайны тешатся мыслью, что на вещах остается нечто от взглядов, некогда на них упавших” (или, вернее, речь идет о способности ответить на эти взгляды). “Они полагают, что памятники и картины видятся лишь под тонким покрывалом, сотканным любовью и поклонением множества почитателей, сотканным любовью и поклонением множества почитателей в течение веков”».
И тут же Беньямин пишет об ауре, как об уникальном явлении дали. И дальше: «…это определение ценно тем, что раскрывает культовый характер феномена. К далекому по своей сущности нельзя приблизиться: и в самом деле, несократимая дистанция — основное качество культового изображения».
Не вдаваясь в тонкости Беньяминовского анализа, отмечу лишь то, что нам сейчас нужно. А нам нужно понять, что речь у Кричевского сознательно или бессознательно идет об ауре и о культе.
Аура — это свечение вещи. Это когда не только ты смотришь на вещь, но захватываешь и угадываешь тот момент, когда вещь смотрит на тебя и именно в этом акте выдает свою истинную сущность и знакомит тебя с ней.
Что касается культа, то тут тоже речь идет о подлинности священного повторения. Всякий повторяющийся ритуал имеет дело с символической подлинностью мира, которую он призван раз за разом восстанавливать, защищая ее от искажающего профанного зрения. Ритуал — всегда повтор, всегда призыв к подлинности.
Но разве мы сами не можем понять, в каком мире мы живем: в подлинном или нет?
Кричевский уверен, что мир, в котором мы живем, — мир мнимый.
будущее — гало
подлинность фальшивых солнц
подтверждается фальшивкой подлинного
или:
жизнь не чувствует прикосновение смерти
заблудившись затихает
или:
время
освобождаясь обретает форму зрачка
в осколках тонких линий звезд
завершает нас мнимых
или:
утро наступало не порождая а преодолевая
видимость мира
Кричевский говорит о мнимости мира, который нас окружает, в котором мы живем, о его, мягко говоря, несовершенстве, а точнее, о смертельной опасности жизни, в которую мы погружены или сами себя погрузили. Мотивы охоты, нападения, агрессии, пожирания — не случайные гости на этих выстраданных страницах. Даже фотографирование сравнивается со смертельной охотой, приводящей к гибели. Давайте внимательно прочитаем одно из программных стихотворений автора — «Отец учит фотографировать сына»:
вмести в объектив фотографа
позирующего ему охотника
взятую на мушку жертву
никто не отнимет
захваченное взглядом
небо бьется в судорогах
затихает
обильно истекая ветром
тела расщепляют жизнь на…
свету никогда не догнать легкого неуловимого огня
настоящее поражает навылет
прошлое — ожог
сегодня ты понял что все всерьез
говорит отец
спуская курок
Содержание этого стихотворения выявляет основные темы почти всей книги. Взгляд фотографа и взгляд охотника здесь не только сравниваются, они тождественны. Тот, кто смотрит на тебя, превращает тебя в жертву[1]. И для этого в руках у него даже не обязательно должен быть фотоаппарат или ружье. Причем, обратим внимание на то, что речь идет об отце, фигуре любви и защиты, и если он и учит здесь чему-то сына, то представлению о жизни, как о страшной охоте, в которой взгляд убивает, а фотоаппарат стреляет не хуже, а может быть, даже вернее ружья.
Есть прекрасное противопоставление, заключенное в названии книги психолога и писателя Эрика Фромма — «Быть и иметь», в котором названы две основные категории отношения к жизни: расхожая и мертвящая все на свете позиция — это «иметь», неважно что — деньги, любовь, престиж, дом, детей, знания — и ставить на этом (факте «имения», «владения») акцент. Это позиция, приводящая ее заложника к миру мнимых вещей, мнимых отношений, мнимых ценностей, вообще к мертвому и мнимому миру, который, тем не менее, большинство жителей Земли считает единственно реальным. В обыденной жизни как раз практикуется акцент на функции «иметь», подменяющей первозданность жизни и ограничивающей бесконечные возможности человеческого существа.
И вторая позиция — когда мы ставим акцент на функцию «быть» и наконец-то просыпаемся, обретаем самих себя, выходим в творческую свободу, находим, если повезет, «собственное лицо до рождения», по выражению одного восточного чань-буддиста, находим бытие самих себя.
Мир, окружающий героев Кричевского, — это мир «иметь», это мир страшный и недолжный:
никто не отнимет
захваченное взглядом
Взгляд захватывает и взгляд имеет. Он работает, как уже было сказано, подобно ружью, отнимающему жизнь у птицы, зверя, человека и даже… неба:
небо бьется в судорогах
затихает
обильно истекая ветром
Я мог бы привести еще множество примеров из книги, где мир предстает либо как страшная охота, либо как пространство мнимого, недолжного, кажущегося, обманчивого. Жить в этом мире поэту невозможно, и он это понимает. Каков же тут может быть выход?
Переименовать этот мир.
И основная работа стихотворений, основная «райская» деятельность книги как раз и заключается в отказе от прежних имен и наделении вещей именами новыми.
Павел Флоренский писал, что имя — это судьба, имя — это тончайшая сущность человека, вещи и даже животного. Мир, который нас окружает, — это мир имен. И, если имена деградировали и привели в жизнь энтропию, распад и смерть, значит этот мир нужно переименовать. И это абсолютно поэтическая задача, которую, например, решал в своей огромной поэме «Кантос» Эзра Паунд, да и почти каждый значимый поэт занимается этим Адамовым занятием — называнием мира и его вещей наново.
Сергий Булгаков писал, что это занятие не произвольно. Что Адам, давая имена, не «изобретал» их, а подслушивал. Что во внутренней тишине он соприкасался с внутренней природой каждого живого существа из тех, которые Бог провел перед ним, и, расслышав голос сущностной природы животного, облекал ее в имя, которое и было уникальной природой птицы, зверя или рыбы. Мы можем частично иметь об этом представление, если вспомним, как глядели в детстве в глаза кота или собаки и какие чудеса там видели.
Как же Кричевский переименовывает вещи? Одним из самых поэтических способов — при помощи метафоры.
свет стекает со звезд
по бархатной кожице неба
в сообщающиеся сосуды
рассветных птичьих трелей
или:
весна пытается (про)родиться —
еще привязана пуповиной капели
к зиме
тельца́ звуков
бездонная черная рана
леса в окне
или:
от ночи отвалился угол —
разбился на живые осколки
скол времени розовый влажный
клювами истерзан
утро склеено из неспетых песен
Примеры можно множить и множить. Суть в том, что старый, недолжный мир отменяется. Суть в том, что поэт парафразом метафоры заново называет и создает свой поэтический рай, в просветы которого он готов пригласить войти своих читателей — для того и написана книга. Задача — поистине мировая, заставляющая вспомнить деятелей русского космизма — Федорова, Соловьева, Циолковского…
Итак, переименование. Но как среди слов, которые должны составить новые имена, найти подлинные? Ведь:
Ночь… огибает чьи-то сновидения-недотроги
дотягивается до имен
с вытекшим светом
Из имен «вытек свет». Надо найти его заново, надо так произнести новые имена Вселенной, чтобы в них загорелся и засиял свет подлинности, новая внутренняя жизнь слова, новая его внутренняя форма. А внутренняя форма слова как раз и есть ядро ауры, к которой, хоть она и не названа, у поэта проявлен такой пристальный интерес. Ибо внутренняя форма и ее дочь, аура, — это главное в слове, в его жизни, в его способности жить и светить.
Но как же именно вернуть именам «вытекший из них свет»? На этот вопрос есть только один ответ — творчеством. Причем, творчеством, берущим начало в глубинах глубин сердца, из их ве́щей и творящей тишины, а в случае нашей книги — речь идет к тому же о творчестве онтологическом.
Слова-деятели, слова-символы, которые поют свои песни на страницах книги — это поистине универсальные величины: свет, тишина, прорастание, семена, зародыши, кожа. Это зима, лето, осень, тело вещи и человека, слово, музыка, рана, охота…
Можно сказать, что мы имеем дело с философской лирикой, но поэтическая философия книги обладает к тому же свойством не только констатировать те или иные положения, но и ввязывается в самую что ни на есть отчаянную борьбу по выправлению Вселенной и ее искалеченного позвоночника.
Восстанавливается свет, прослушивается тишина, прорастают зародыши новой жизни, сеются новые семена…
В начале этих заметок я говорил об ауре и ритуале, о его повторе. Для того, чтобы вернуть именам вытекший свет, Кричевский обращается к ритуалу, к священному, очищающему вещи чередованию времен года. К их повтору. К их Кругу.
В большинстве стихотворений книги со странной настойчивостью называется время года или обозначается месяц, с которым это стихотворение связано. Но эта настойчивость перестает быть странной, если мы вспомним задачу книги — очистить слова, высветлить их изнутри, дать им сияющую ауру, смыть ту грязнотцу, которая пропитала имена вещей и существ. Связать их с вечным бьющим из вечности источником жизни. Но ведь это и есть функция любого великого ритуала.
Утки, деревья, озера, звери, все живые существа так или иначе причастны к годичному кругу времен. И тем самым они куда более живы, чем мир «иметь». Человек в последнее время, особенно житель городов, напрочь вырван из живых циклов природы — звезд, Луны, планет, зверей, трав… он их просто не видит и не слышит, он не чует в потоке «внутреннего монолога» вещих голосов природы, живой азбуки жизни. Внутренний монолог прекрасно был описан Джойсом — поток сознания Блума или Стивена превращает их в самостоятельные автономные, внекосмические единицы. Единство Космоса и человека терпит катастрофическое крушение.
Так, оторванно и автономно, живут современные люди в детерминированном мире причин и следствий, автоматическом, инстинктивном, предсказуемом.
Но не так живут участники природного ритуала. Жизнь Космоса их пронизывает. Идя по кругу (или спирали) времен, — деревья, звери, моря и звезды тем самым обозначают тот Центр Круга, в котором нет движения, в котором нет времени, нет устаревания, ибо имя этому центру — Вечность и Бытие. И поэтому они, омываемые вечностью, ее возрождающими водами, куда более чисты, чем люди, погруженные в постоянную суету собственных мыслей. Отказ от причастности к мировому Центру — это история утраченной чистоты, утраченной Природы, утраченного Рая.
И поэтому, погружая свои существа, события и своих героев в круг Лета, Осени, Зимы, Весны, поэзия Кричевского, подобно классической поэзии Дальнего Востока, причащает их к вечности, выпрямляет их, очищает внутреннюю суть, просветляет их имена.
Да, мир страшен. И, вспоминая это на примере своей семьи, своих предков, поэт на время почти отказывается от метафор. Ему нужно вглядеться в то, что как трагедия истории ближе всего к нему расположено, — в жизнь своих родственников. И этому вглядыванию в зло мира, калечащее родных людей, посвящен великолепно написанный раздел книги — «Родные и близкое»:
…оглянулся и выстрелил…
пуля попала в горло
бабушка говорила
в нас живёт смерть но прячется в стеснении
а когда осмелеет — обнимает и уводит с собой
тогда я успела её рассмотреть —
и смерть осталась возле открытого окна
смотрела жалобно дрожала от страха не понимая что дальше
я часто подходила к окну там оставался Женин спокойный взгляд
смотрела сквозь него на смерть думала что всё о ней знаю
а когда пришла вторая война
и нацисты расстреляли маму Беллу и её троих сыновей
я поняла что ошибалась
Это сдержанное и документальное описание «Ада», который не Бог сотворил, а сами люди. Трагические страницы семейной биографии звенят в крови, напоминая о себе и не давая забыться. Смерть здесь — это не фигура речи, а кровь — это не рифма для слова любовь, а то, что выходит из человека, если в него стреляют.
И Рай Кричевского, цель его поэтических медитаций, строится и пишется на этом, самом реальном и предельно реалистичном фоне, и процесс его созидания в книге — это не урок чистописания или поэтической грамматики, это дело самой жизни поэта. Это — «другая сторона себя».
Насколько поэту удалось осуществить свою задачу — судить читателю, я лишь указал некоторые приметы поэтического делания этой чрезвычайно интересной книги.
[1] В двадцатом веке о смерти и фотографии красноречиво и пророчески писали Сьюзен Зонтаг и Ролан Барт, а об убийственном взгляде наблюдателя — Поль Вирильо.
Послесловие к сборнику «Периферийное зрение неба» (2023)
Андрей Тавров — поэт, прозаик, критик. Родился в 1948 году в Ростове-на-Дону. Окончил филологический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор четырнадцати поэтических книг, продолжающих и углубляющих поэтику метареализма, пяти романов, эссеистических «Писем о поэзии» (2011), сборника «И поднял его за волосы ангел» (2019) и книги сказок для детей. Главный редактор поэтической серии издательства «Русский Гулливер» и журнала «Гвидеон». Лауреат премии Андрея Белого (2019). Живет в Москве.
