Писатель-обэриут Леонид Липавский в «Трактате о воде» пишет:
«Самое странное во сне, что сновидец лежит как бревно, и он же как герой выделывает в то же время всякие штуки. При этом он виден со стороны. ОН ВИДИТ СЕБЯ СО СТОРОНЫ (выделено Липавским — П. К.). Он первичная проекция еще до пространства.
В этом именно смысле надо понимать выражение: большому сну снится, что он маленький сон, маленький сон, которому снится большой сон. Последний ему снится, однако, по кусочкам». (В книге: Липавский Леонид. Исследование ужаса. М.: Ад Маргинем, 2005. С.16.)
Во втором абзаце этой цитаты Липавский дает формулу одного из возможных подходов к пониманию творчества как такового.
Творчество, — творение новой формы, — есть о-сознание себя.
Жизнь происходит как бесконечная и неосознаваемая самоидентификация посредством хаотического, инстинктивного воровства и подгонки под себя готовых слов и поступков, языковых клише («смыслов»). Это и есть большой сон — неуправляемый поток, несущий личность куда-то в темные пределы, показывающий некие образы бытия и иллюзию связей между ними.
Отличие того, что мы называем явью от того, что мы называем сном, состоит в том, что явь в большей степени детерминирована сложной смесью агрессивно-подчинительных связей с окружающим миром. Во сне такой детерминированности нет, но свобода сна тоже иллюзорна, потому что во сне человек тоже не совершает выбора, не творит новую форму мира, преодолевая свою зависимость и подчиненность. Свобода у человека может быть только одна — свобода творчества.
Как прервать бесконечность большого сна? Как обрести в нем островок себя? Как вообще возможна такая возрождающая мир дискретность?
Представляется, что ее можно описать, воспользовавшись мифологическим дискурсом.
Согласно одной из древнеегипетских космогоний — Мемфисской, — вначале, когда повсюду простирался безжизненный океан Нун, главный бог Птах был землей, но он решил воплотиться в божество, и он создал из земли свою плоть и стал богом. Прежде, чем создать других богов, он создал их Ка — жизненную силу, одного из 5 двойников человека и бога, а также знак жизни — Анх. (См. Рак И. В. Мифы Древнего Египта. СПб., 1995).
Творение божеством самого себя есть, перефразируя Р. Барта «нулевая степень мифа», иначе — его целостное существование, которое пытается быть выраженным в языке. Существовать в языке — значит быть разделенным.
Акт творения бога Птаха себя из себя же — это и есть неуловимый момент деления целостности. Потому что целостность осознается только в момент деления — большой сон осознается дурной бесконечностью в катастрофическое, неуловимо-грозовое мгновение жизни, озаренное молнией Смысла и утвержденное следующим за ним громовым раскатом Знака — словом ли пророка, строкой ли поэта, штрихом ли художника. Говоря иначе, осознание целостности равно ее делению и началу распада, и это есть акт творения. В этот момент миф начинает «протекать временем» в Историю, (в данном случае — в историю египетских богов), а миф жизни — в творческую биографию.
Итак, бог Птах творит мир, создавая себя и богов из земли — острова в бесконечном, безжизненном океане Нун. В бесконечности и безжизненности большого сна тоже есть такие острова. Вчитаемся еще раз в Л. Липавского: «Самое странное во сне, что сновидец лежит как бревно, и он же как герой выделывает в то же время всякие штуки. При этом он виден со стороны. ОН ВИДИТ СЕБЯ СО СТОРОНЫ. Он первичная проекция еще до пространства».
Другими словами, Птах создает себя из острова в океане — тела-земли и обретает зрение, видит жизнь, творя ее в образах богов и людей, а человек не есть тело, он есть первичная проекция пространства («еще до пространства» — !!!) постольку, поскольку он есть потенциал творения новой формы себя, и воскресает маленьким сном в большом сне в то мгновение, когда он видит себя со стороны. Бревно-тело плывет в бесконечности океана-большого-сна и воскресает пророком-словом, поэтом-строкой, художником-штрихом.
Наделяя богов и людей жизненной силой Ка и другими душами— сущностями, обозначая их знаком жизненной силы Анх, что, собственно и делает их живыми и, наконец, давая им индивидуальное имя — Рен (которое, кстати, остается с человеком и после смерти и, кроме того, — является практически единственным свойством индивидуальности), утверждая затем за богами возможность творить, Птах, фактически бесконечно повторяет творение самого себя. Человек-творец — маленький сон большого сна — тоже вынужден повторять самого себя, т.е. пользовать материал большого сна жизни, ибо нет пространства вне пространства и времени вне времени и преодоление их рамок, иначе — рамок существования, происходит не их отрицанием и сломом, т.е. не посредством самоубийства тела, а только их творением в новых формах (образах) снова и снова.
Так птица творит свой полет, бросая вызов земному притяжению. И дело не в том, что птица не может преодолеть притяжение, а в том, что неумолимый закон смерти, стремящийся сбросить ее с высоты, разбить ее о равнодушную ткань небытия и сделать ее частью этой ткани, преодолевается свободой парения и полета.
Полет — двойник птицы, утверждение ее существования, слом ею узких рамок пространства, расширение ее маленького данного природой тела до всеохватности неба. Взмах крыльев это оживший остров тела, и он, в свою очередь оживляет собою бесконечный воздушный океан. Слово, штрих, строка — двойники человека-творца — сметают собою чужие, навязанные как данность, как кандалы невольнику, пространство и время только для того, чтобы утвердить свои собственные, и в их зеркале палиндром нуН отражается, оживает и уже читается с конца. В этом и была его тайна — тайна его глубин, чреватых жизнью: пределы существования, распад целостности «я» становятся прозрачными и видятся, осознаются не в сложноподчиненном, а в сложносочиненном ракурсе. Рождается новая форма мира. Маленькому сну снится большой сон.
Получается, что акт или процесс творения, как и бог, как и человек— это совокупность, концентрация, если угодно — функционирование во времени и в пространстве двойников, бесконечное повторение самого себя (рифмуется в культурологическом регистре с идеей «вечного возвращения,» Ф. Ницше). В этот момент и в этой точке и осуществляется человек как целостный миф о человеке.
Но новая целостность, новая форма бытия не может быть целостностью дольше акта творения. Молния гаснет, гром утихает, накатившая волна вдохновения откатывается и поглощается равнодушной поверхностью океана-большого-сна. Бытие, торжествовавшее своими собственными со-творенными пространством-временем, утверждает знак жизни как данность, и он уже видится привычно, его живое отражение объявляется миражом и подвергается насмешкам. Новизна бытия тускнеет. Боги и люди, сотворенные Птахом, плохо помнят свое происхождение. Они живут своей жизнью и выясняют отношения. Слово становится догмой, строка —руководством к действию, штрих — идеологическим штампом.
Смерть есть распад целостности и начало независимого существования двойников. Кусочек большого сна, приснившийся маленькому, становится частью его сюжета, решеткой его пространственно-временной темницы.
Но Птах, воскресший из необитаемого острова, никогда снова в него не обратится. Маленький сон, проснувшийся из бревна-тела, плывущего по океану-большому-сну, никогда уже не будет снова бревном. Волна опять нахлынет, предвещая живительное приближение грозы. Человек, испытавший мучительную радость творчества, ждет грозу и чем более суровый ураган надвигается, чем более неверные тени встают в свете молний, чем обреченнее хрипит эхо грома, — тем более ждет. Осколки зеркала — неудачные попытки вернуть себе целостность бытия — режут зрение и слух, уродуют спокойную поверхность автобиографии до самого горизонта, горизонта, куда так страшно смотреть до и после грозы, потому что свойство этого горизонта в эпоху штиля — быть все ближе и ближе.
Но маленькому сну продолжает сниться большой сон, да, по кусочкам, потому что гроза, сметающая привычные рамки существования, не может полыхать и греметь над океаном вечно. Но это его большой сон и он может сниться только по кусочкам, т.е. только живому и только будучи живым. Ткань новых кусочков уже ткется тем, что маленький сон — их имя Рен. Если в это мгновение, когда творятся миры, была бы возможна мысль («была бы возможна», потому что мысль — это неживая субстанция, омертвевшая и отслоившаяся кожа творческого акта, его фантом-двойник, заполняющий собою сотворенные не им пространство-время жизни), то эта мысль была бы такой: «Существование в полном смысле этого слова значит, что оно должно начинаться и заканчиваться» (Алан Уотс). Но привычные слова, жмущиеся друг к другу в попытке продлить свое фальшивое существование, уносятся за горизонт. Как и просьбы буревестника о буре.
Смехотворность смерти — вот что такое снящийся по кусочкам большой сон маленького сна большого сна.
Публикация: «Топос», 17.05.2017
https://www.topos.ru/article/ontologicheskie-progulki/bolshoy-son-i-malenkiy-son
