В спину
Земля и звёзды жуют ломти жизни,
а самый вкусный с нежной мякотью смысла —
детство — всю жизнь жевать продолжают.
Моё же — было нарезано на тонкие дольки:
день — ночь, день — ночь.
Днём старик-сосед называл меня астрономом,
потому что ночью я с приятелем-одноклассником
иногда взбирался по ржавой пожарной лестнице
на городскую водонапорную башню,
чтобы с верхней площадки смотреть в небо в ручной телескоп.
Когда лестница качалась от ветра,
приятель хрипел мне в спину:
быстрее! —
страхом и криком
подгонял меня к звёздам.
Старик-сосед говорил мне:
далеко звёзды, а люди близко,
вглядывайся в них пристальнее и ты поймёшь,
почему люди в телевизоре
ходят и бегают как надо быстро —
это потому, что их невидимыми стрелами в спину колют
те, кто сидит в телевышках, а тех тоже в спину колет
самый главный механик,
только поэтому все живут и дышат,
бегут вперёд и достигают цели.
А ещё он рассказывал про свою юность.
Он был бойцом в заградотряде
и стрелял в спину таким же юным,
не бреющим бороды, как писал бёрнс-маршак,
но его сосед не знает.
Эти юные должны были бежать очень быстро
по мёрзлой земле,
по снежинкам — звёздам,
чтобы побыстрей убить врагов,
но бежали не как надо быстро.
А позади его заградотряда стояли вышки,
на них был ещё один заградотряд, оттуда стреляли в спину тем,
кто не как надо быстро стрелял в спину бегущим.
И никто не знал, на какой из вышек
притаился самый главный механик.
Все отводят взгляды и экономят их для прицела в спину,
и спины исколоты пулями, стрелами, криками взглядов.
Но пули, стрелы и крики —
лишь трещины на толстых стенках сосуда времени,
закопчённых взглядами в спины впереди бегущих,
и нет такого отчаянья, которое бы разбило сосуд вдребезги,
потому что отчаянье всегда впереди
впереди бегущих — берегущих ленивый и сытый покой прицела,
и только звёздам, пронзённым взглядами, некому смотреть в спину,
но их отчаянье не достаёт до земли.
Отражаясь в тусклых зеркалах наших имён,
летят буквы — осы, уставшие от тяжкой работы составления слов,
бесконечно вьющие гнёзда-башни и гнёзда-вышки
внутри сосуда времени, поворачивающие тела спиной ко взгляду,
чтобы жалить, жалить, жалить.
Все впереди бегущие — самые главные механики
своего бега, а падающие и вмерзающие
в лёд земли, в лёд воды и в лёд неба
встречаются взглядом с мамой,
и она поёт им колыбельную песню.
Буль
Самсону Георгию
День плыл в закат у реки. В воду взглянув, я увидел:
дышит вода — то плыла дева-русалка ко мне.
Двинуться с места не мог — не отводила свой трудный
очень внимательный взгляд и не моргала при том.
«Дева, — сказал я, — усни, если во сне ты явилась;
коль ты уснёшь, — будет мне легче проснуться от сна.
Если же ты архетип — прочь из больного сознанья —
деву плотнее я жду и сухопутнее. Прочь!
Пусть растворятся твои слишком прозрачные члены,
как бы сказали лет сто или лет двести назад».
Дева в ответ: «Фейк, молчи! Ты мне особо не нужен,
прочь из гекзаметра сам! Я отраженье коплю».
(«Фейк, буль-буль-буль, буль-буль-буль», — это звучит на наречьи
речьем — той самой реки, речь о которой журчит.)
«Плотность — порок, ваш порог, — булькать она продолжала, —
переступить чрез него вам не дано никогда.
К миру же нашему шаг коль направляете кучно,
смотрите сверху в него — сразу меняетесь вы,
и на границу стихий вьётся из вас настоящий
тонкий нефейковый луч, что отраженьем зовут.
Тело и вся ваша жизнь есть лишь луча истеканье,
есть выжиманье луча, вы — отражения жмых.
“Му” языка, тела боль, мутный туман осознанья
вещности жизни, души — жмых выжиманья луча.
Вот ты стоишь у того, что называешь рекою, —
спрячь переросток-язык в яму убогого рта! —
Образ реки — это червь мира, который граница
есть очень хрупких начал, что существуют лишь миг.
Линия тонкой воды с линией воздуха вместе
слиться должны, и тогда — мира возникнет объём.
Этот объём только есть, всё остальное уловки
жалких потуг ваших глаз, лёгких, желудка, т. п.
Чистым энергиям — нам, девам воздушным и водным,
что рождены, чтобы слить эти начала начал
и удержать этот мир, миг как объём мирозданья
(он недоступен тому, кто в грубом теле рождён,
кто даже слово своё делает грубым и плотным,
полным и соков густых и разложенья примет,
чтоб им убить наповал или же ранить смертельно
и умереть самому, жизнью всё это назвав),
сил не хватает, ведь мы шорох стихий и прозрачность,
хоть и горит в нас всегда тайны поющий огонь.
Птицами в небе ночном, рыбами донными в гротах
так и живём до поры и поджидаем людей.
Только польётся с небес синее звёздное млеко,
только восстанет луна с бездны у сна на краю, —
тени сгустятся людей от истеченья ночного
чистого их естества — девы воздушные вмиг
тень сберегут и к воде тут же её и доставят, —
этот полёт — бриз ночной, лёгкий жемчужный туман, —
бросят её у реки, чтобы её подобрали
водные девы, — но мы нечто прибавить должны —
ваши дневные лучи, к тени ещё отраженье
(не отраженье зеркал, что есть подделка и фальшь —
вы неспособны понять суть свою, вот и слепили
те зеркала, чтобы в них плотью слепых своих глаз —
взглядом — себя пожирать и ожирение взгляда
это вскормив, залепить жиром себе горизонт.
“Время”, “пространство” — всё жир вашего жадного взгляда,
вечно голодного и вечно жующего даль).
Да, отраженье воды к тени ещё прибавляем, —
видеть умеет вода то, что не будет стареть.
Это есть вера воды; “время”, “пространство” — затычки
в дырке, что названа “смерть”, и бесполезны они».
Стелется луч по воде солнца закатного. Дева
всё продолжает журчать. Булькает снова она.
«Смерть расширяется там, где ваш объём переполнен
стоном названий пустых, хрипом и храпом имён,
криком “Поехали!”, масс космоса, взвешенных точно,
фройдами, юнгами в них — у подсознанья в плену.
Вдавлены в бездну тогда все «времена» и «пространства»,
образы липкие — пот ваших испуганных глаз:
диагонали, круги, их порожденье — пейзажи,
оси симметрии, что в них будто змеи живут.
Там умираете вы — в мрачной тюрьме, возведённой
знанья кувалдой, хоть плоть ваша ещё не мертва.
Тихо на воду подуй, видишь — дрожит отраженье,
с тенью твоею ведёт лёгкий оно диалог.
Слушай — ведь есть только слух, только движенье тумана,
тайну объёма познав, стены пронзаешь собой,
и возникают штрихи — тихие заводи сердца.
Точки и линии — то трупы в сравненьи с штрихом.
Плавен и точен полёт этих штрихов пред тобою,
и выплывают из них строки и смыслы твои…»
Холод пошёл от реки: мёртвая рыба всплывала.
И не моргал её взгляд. Булькала пена у рта.
Публикация: «©оюз писателей», № 17, 2018
https://magazines.gorky.media/sp/2018/17/v-spinu-bul.html
